Суд чертей

Так уж повелось: где что неладно, ссора ли какая вышла или другая незадача, тотчас поминают черта. А ведь черти не самое плохое, что есть на свете. Черта по крайней мере сразу распознаешь – рога у него, два копыта да длинный хвост с кисточкой. А дурного человека не всегда поначалу вызнаешь. Он к тебе с улыбкой подойдет, ясными глазами на тебя посмотрит, приговаривать-ворковать начнет… Голубь, ну право, голубь, да и только!
Вот, к примеру, как тот опекун, что у вдовы… Э, нет, видно, придется все по порядку рассказывать.
Давняя это история, но в Люблине ее и сейчас хорошо помнят.
Так вот, жили два брата. Старший – всему отцовскому богатству наследник, у него и дома в Люблине, и лавки, да еще землица была в имении. А младшему не много после отца досталось, но и бедняком не считался. Жил с молодой женой и малыми детьми в достатке. Только недолго он прожил, простудился, похворал короткое время и умер.
Осталась его жена с детками беззащитной вдовой. Как дела вести, не знает, в счетах-бумагах разбираться не умеет. Тут старший брат мужа поспешил ей на помощь. Сладким голосом говорит,

ласковой улыбкой умасливает: так и так, буду о тебе заботиться, все хлопоты на себя возьму, твой интерес блюсти стану. С радостью доверилась ему вдова, сделала его опекуном над собой, над детьми, надо всем имуществом.
Принялся опекун опекунствовать. Отправил три корабля за море с товарами. Один корабль на скалы напоролся, затонул. Вот чудеса: оказалось, это вдовы корабль. Все товары пропали, и за разбитый корабль платить надо. А два корабля вернулись с богатой прибылью – это опекунские корабли..
Прошел град полосой. Где прошел – сады побило, поля, огороды. А с остальной земли хороший урожай собрали. Стал по осени опекун доходы да убытки подсчитывать. Нехитро считал: убытки – на вдову, доходы – себе.
Оглянуться вдова не успела, как истаял ее достаток, словно масло на горячей сковородке. Мало того, в долгу она у своего опекуна, а на долг еще что ни день проценты растут. До того дошло, что стал мужнин брат ее из дому выгонять с малыми детьми.
Весь Люблин про его черные дела знал. Говорили много, а помочь ничем не могли.
Бросилась вдова в суд справедливости искать, защиты просить.
Пока ее жалоба от одного судейского крючка к другому переходила, у вдовы и хлеба не стало. Не помогли бы добрые люди, вся семья пропала бы с голоду.
Вот наконец пришел день суда. Предстали пред судьями и вдова, и опекун.
Сказывают, суд, словно на весах, правду взвешивает. На свою чашу весов положила бедная женщина правоту, вдовью обиду да слезы детей.
Вдова плачет, опекун посмеивается да усы крутит. У него все хлопоты позади – кому поклон, кому льстивое словцо, кому чарка, кому деньги. На опекунскую чашу легли и мед, и вино, и сало, и золотые дукаты. Ясно, чья чаша перевесила.
Присудил суд все имущество опекуну.
Стали после суда горожане по домам расходиться. Кто вдову с детьми жалеет, кто опекуна поносит. Один всеми уважаемый старик к опекуну подошел и прямо в лицо сказал:
– Неужели в тебе совсем совести не осталось? Хоть и выиграл ты дело, да сам знаешь, что выиграл неправедно.
– Как это неправедно! – возмутился опекун. – Как ты такие слова про судей говорить осмеливаешься?! Да если бы сами черти эту тяжбу решали, в точности так же постановили бы.
– Ох, не поминай чертей, – сказал старик. – Черти чутко спят. Как бы поблизости не оказались.
Вот только стемнело, поднялась метель. Стелет поземку по переулкам, ветром с ног сбивает, глаза хлопьями слепит. Добрые люди по домам попрятались, собаки в собачьи будки забились. Закрутился вдруг снежный столб посреди города, да так, крутясь, и понесся по главной улице. А из столба раздается неведомо что – и вой, и крики, и уханье, и гиканье, и свист, и писк. Подлетел к суду столб и рассыпался.
Глядят люди в щелочки между ставнями, отродясь такого не видели: вся нечисть на площади перед судом собралась. Возок на полозьях в конские скелеты запряжен. Вокруг мелкие черти на плетках гарцуют, сами себя плетками подгоняют да в кости вместо дудок дудят, другие факелами размахивают. Дым, чад стоит. А из возка вылезают три толстых важных черта, за ними еще два тощих в длинных париках выпрыгнули. Как только в таком возке уместились! Покричали, посуетились и повалили все в суд.
На ту пору в судейском присутствии двое писцов оказалось. Перебеливали при свечах решение по вдовьему делу. Увидели они в окошко, какая перед судом чертовщина творится, перетрусили до полусмерти, заметались, хотели спрятаться. Да не тут-то было. Все, что ни есть в суде, перепугалось. Свечи разом оплыли, стали гаснуть. Половицы затрещали, на дыбы вздымаются, словно обезумевшие кони. Хотели писцы укрыться в чулане, где старые бумаги хранились. Да дверь покорежилась, а замочная скважина и вовсе пропала. Писцы потом клятвенно уверяли, что она убежала с перепугу. Конечно, может, оно и так, но только скорее всего у писцов попросту руки тряслись, вот и не попали они ключом куда надо. Что им было делать? Забились они под судейский стол, там дрожа и просидели всю ночь.
А черти ввалились в присутствие и чин чином повели свой суд. Толстые сели на судейские кресла, два тощих – на места защитников. Остальные расселись как попало по скамьям в зале.
Начали ходатаи тяжбу. Один за вдову речи говорит, другой сторону опекуна держит.
В настоящем суде сперва вдова свою жалобу выплакивала’, потом опекуну слово дали. А у чертей все наоборот. Тот, что за опекуна стоял, первым выступил.
Принялся он говорить похвальное слово опекуну. Каждую его хитрость, каждую проделку расписывал. Выходило так, что самим чертям у него поучиться не худо бы. Всякий ли черт изловчится черное за белое выдать, белое – за черное?!
Черти смеются, криками ходатая подбадривают, мохнатыми копытами топочут. Судьи их утихомиривают, звонят в колокольчик.
Долго речь держал опекунский ходатай, а закончил так:
– Правильно неправедный суд приговор вынес. И вы, дьявольски вельможные паны судьи, должны тот приговор утвердить.
Черти ему в знак одобрения в ладони плещут.
Потом вышел вперед второй тощий черт, за вдову ходатай. Стал по косточкам разбирать все вдовьи обиды да горести ее малых деток. Притихли черти, даже смола в факелах перестала шипеть и пузыриться. Так умильно, так жалостно он разливался, что судьи украдкой не одну слезу лапой утерли. А в зале сперва один черт заскулил тоненько, потом еще два подвывать начали, потом все хором заныли.
Под конец вдовий ходатай и сам всхлипывать начал, слова больше выговорить не может. Махнул лапой и сел. Тут вскочил опекунский защитник и от своей речи начисто отказался.
Не спорили судьи, не совещались: и без того ясно, чем дело кончить.
– Подать сюда, на чем приговор писать! – велел главный.
Засуетились черти-писцы. Расстелили по столу черную бычью шкуру, такую большую, что она весь судейский стол накрыла, а он не мал был. И на той шкуре написали черти свое постановление горящей смолой. Так, мол, и так, мы, черти, признали ваш суд неправильным. Сами дело по справедливости рассмотрели и порешили: все вдовьи долги да убытки опекуну присудить, а все опекунское имущество отдать вдове с детьми. И как мы присудили, так оно и будет.
В конце приговора на шкуру налили побольше смолы, и главный судья оттиснул на ней свою когтистую лапу вместо печати.
Тут как раз часы на той башне, что стоит у дороги на Краков, начали отзванивать полночь. Подхватились черти, кинулись прочь. Опять снежный столб закрутился, пронесся по улицам Люблина и пропал в темном лесу.
Утром пришли судейские чиновники в присутствие. Смотрят – на столе черная шкура, на ней огромные буквы пылают, не погасли за ночь, еще сильнее разгорелись. Бросились судейские стаскивать шкуру – она к столу накрепко приросла. Ничего сделать не могут, только руки обожгли да смолой перепачкались.
И горожане в суд прибежали. Удивляются, смеются над судьями, во весь голос их позорят. Писцы из-под стола вылезли, между людьми крутятся, рассказывают обо всем, что видели-слышали ночью.
А судейские все суетятся, все еще думают дело замять. Хотели стол вместе со шкурой вынести, да никто его и с места стронуть не смог, словно прикован к полу. Попробовали казенным сукном стол накрыть, а буквы в один миг прожгли сукно, поверх него ясным пламенем горят. Ничего судьям не оставалось, как быстренько сесть в судейские кресла, и свой вчерашний приговор при всем народе отменить и решить дело по-новому, точь-в-точь как у чертей записано. В тот же миг погасли огненные буквы, скорежилась шкура и пеплом рассыпалась.
Вот какая история приключилась в старинном городе Люблине. Писцы описали ее всю по правде рыжими чернилами на гербовой бумаге. Так она в судейском чулане и по сию пору хранится.



1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (Пока оценок нет)
Loading...

Суд чертей
Народные Сказки О Труде
Суд чертей